В дальнем углу за столиком маячили Шагин со стаканом чая и Левкин с сигаретой. Последний, сиганув из Риги в Белокаменную, по преимуществу остался питерским писателем – на том хотя бы основании, что по преимуществу писал отлично.
-Чем ты хочешь, чтобы я поклялся?-спросил, очень оживившись, развязанный.
-Ну, хотя бы своей жизнью,-ответил прокуратор,- ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!
-Не думаешь ли ты, что ты её подвесил, иегимон?-спросил арестант,- если это так, ты очень ошибаешься.
Пилат вздрогнул и проговорил сквозь зубы:
-Я могу перерезать этот волосок.
-И в этом ты ошибаешься,- светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант,-согласись что перерезать волосок уж наверное может лишь тот, кто подвесил?
...если вы хотите узнать, как будут работать ракеты в гипотетическом будущем, обратитесь к Ларри Нивену и Роберту Хайнлайну; если вам нужна литература – истории, пользуясь словом Джека Финнея – о том, что может ждать нас в будущем, вы должны читать Рэя Брэдбери и, может быть, Курта Воннегута. Что движет ракетами – это тема “Популярной механики”. Тема писателя – что движет людьми.
Утратить иллюзию всегда особенно невыносимо в тот момент, когда ты готов в нее окончательно поверить.
...я подумал, что, как ни определяй критику, пользы от нее никакой, вреда же от нее не оберешься. Никакой не квинтэссенцией истерики творца занимается наша критика, а занимается она нивелировкой литературы с целью удобства сводить с писателями личные и вкусовые счеты. Вот так.
Самоубийство
– Итак, уважаемые дамы и господа, перед вами дневник, точнее будет сказано, записки самоубийцы. Очень хочется тут же добавить: киноубийцы, словоубийцы, ну и еще какого-нибудь «цы».
Каюсь, ибо сказано для красного словца, что совершенно не соответствует моменту. Похоже, что ситуацию исправит только смерть: ваш покорный слуга всегда вел себя безобразно, и чувство юмора не покидало его даже в самые трагические минуты жизни. Поэтому легкую иронию, даже в таком серьезном деле как самоубийство, прошу не считать за дурной тон. Хотя… учитывая тот факт, что я самоубийца и через некоторое время мне будет совершенно все равно… то, пожалуйста, можете подвергать любой критике слова и поведение автора, ибо очень скоро он будет наблюдать за всем происходящим в этой реальности сквозь призму эфирного тела.
Ах да… самоубийство… что может тридцатилетнего человека, обладающего хорошим здоровьем, глубоко художественным вкусом и наличием интеллекта, подвигнуть на подобное действие?
В самом деле, что?
– А я когда вырасту, наверно, стану клоуном, - сказал Дилл.
Мы с Джимом от удивления стали как вкопанные.
– Да, клоуном, - сказал он. - Ничего у меня с людьми не получается, я только и умею, что смеяться над ними, вот я и пойду в цирк и буду смеяться до упаду.
– Ты всё перепутал, Дилл, - сказал Джим. - Сами клоуны грустные, а вот над ними всё смеются.
– Ну и пусть, а я буду другой клоун. Буду стоять посреди арены и смеяться всем в лицо.
Общество другого - лишь великая иллюзия, человек всегда одинок в этом мире, где есть только отражения в зеркалах и отголоски.
...Всякое человеческое существо рождается, чтобы написать книгу и ни для чего другого. Неважно, гениальную или посредственную, но тот, кто ничего не напишет, - пропащий человек, он лишь прошел по земле, не оставив следа.
...Жермен была шлюхой до мозга костей, и в этом была её добродетель!